Onion tor browser

Книга о конопле

06.01.2022

книга о конопле

Литературу о конопле просим высылать на русском языке на наш электронный почтовый Скачать книгу "Конопля (Cannabis sativa) как растение для биомассы". Американский писатель и художник Рикардо Кортес выпустил книгу под названием "Это всего лишь растение" ("It's just a plant"). Книги о конопле · «Библия гровера» Хорхе Сервантес · «Гидропоника для всех» Уильям Тексье · «Пища богов» Теренс Маккена · «Голый король» Джек Херер · «Марихуана.

Книга о конопле

Книга о конопле марихуана самара купить

ПОЛЯ КОНОПЛИ ВОРОНЕЖ

Издание, при поддержке H. Ежели для сохранения планетки и прекращения тепличного эффекта запретить ставшие атавизмами внедрение ископаемого горючего и его производных, вырубку лесов для производства бумаги и конструкций Тот, который делал все это и до этого — Конопля, Каннабис, Марихуана! Заглавие книжки намекает на классическую сказку «Новое платьице короля» Ганса Христиана Андерсена. Херер употребляет историю Андерсена, как аллегорию для имеющегося запрета конопли.

Информация из английской Википедии, перевод редакции веб-сайта ЛЛК. Для комментирования войдите либо зарегайтесь. Богу — слава, а попу — Размещено ameryc67 в Сентябрь 11, - Поиск по сайту:. Регистрация Запамятовали пароль? Чем же вы рискуете? Завтра вы будете ощущать лишь слабость, нервное утомление. Разве вы не подвергаетесь раз в день наиболее тяжким терзаниям из-за наименее заманчивой награды? Итак, это решено: вы разводите вашу порцию масляного экстракта в чашечке кофе, чтоб придать ему больше силы и обеспечить наиболее скорое всасывание; нужно позаботиться о том, чтоб желудок ваш был волен, отложив ваш обед до 9 либо до 10 часов вечера: необходимо предоставить яду полную свободу действия; в последнем случае, вы подкрепитесь через час опосля приема легким супом.

Сейчас вы довольно подготовлены для настолько дальнего и необычайного путешествия. Свисток дан, паруса натянуты, и вы пользуетесь перед иными путниками тем необычным преимуществом, что сами не понимаете, куда едете. Ведь вы желали этого: да здравствуют роковые силы!

Я полагаю, что вы позаботились о выборе подходящего момента для этого умопомрачительного путешествия. Полнота оргии возможна лишь при полной свободе. Вы должны иметь в виду, что в гашише, как в увеличительном зеркале, воспринимает страшные размеры не лишь сам находящийся в его власти, но и все окружающее его — происшествия и среда; у вас не обязано быть ни обязательств, требующих срочного и четкого выполнения, ни семейных хлопот, ни любовных терзаний. Не необходимо забывать этого.

Заботы, беспокойство, воспоминание о обязательствах, угнетающих ваши волю и внимание, будут звучать посреди ваших приключений точно погребальный звон и отравлять для вас ваше наслаждение. Беспокойство перевоплотится в жуткий ужас, печаль — в муку. Ежели все эти подготовительные требования соблюдены, ежели стоит не плохая погода, ежели вы находитесь в подходящих критериях, к примеру посреди красочной природы либо в поэтически обставленном помещении, ежели притом вы имеете возможность слушать музыку, то у вас есть все, чего же можно пожелать.

В опьянении гашишем наблюдаются обыкновенно три просто различимые фазы, и 1-ые симптомы первой фазы представляют у новичков необычно любознательное зрелище. Для вас приходилось, возможно, слышать рассказы о расчудесном действии гашиша: ваше воображение заблаговременно сделало представление о каком-то безупречном состоянии опьянения: вы с нетерпением ожидаете, будет ли соответствовать реальность вашим ожиданиям.

Этого довольно, чтоб с самого начала уже вызвать у вас беспокойство, очень подходящее для подчинения всепокоряющему яду. Большая часть новичков в первой фазе этого посвящения жалуется на медленность деяния гашиша; они ожидают его с ребяческим нетерпением, и когда ожидаемые явления не наступают, они начинают издеваться и изливать свое неверие, чрезвычайно смешное для ветеранов, которым отлично знакомы все фазы деяния гашиша.

1-ые признаки, подобно симптомам издавна ожидаемой грозы, возникают и разрастаются на фоне этого самого неверия. Ваше насмешливое недоверие преобразуется в веселость, бессмысленную и неудержимую. Эти приступы беспричинной веселости, которых вы практически стыдитесь, упрямо повторяются, сменяясь приступами оцепенения, во время которых вы тщетно пытаетесь сосредоточиться.

Самые обыкновенные слова, самые обыденные представления принимают какую-то новейшую и очень странную окраску; вас поражает даже, что вы не замечали этого ранее и находили их таковыми простыми. В вашем мозгу безпрерывно создаются самые непредвиденные ассоциации и сравнения, нескончаемая игра слов, полные комизма сцены.

Бес совсем овладел вами; бесполезно биться против данной веселости, истязающей, как щекотка. Время от времени вы смеетесь над собою, над своей тупостью и безумием, и ваши сотоварищи, ежели они у вас есть, также будут смеяться над вашим состояньем и над своим собственным; но так как они смеются добродушно, то вы не сердитесь на их. Эта странноватая веселость — то затухающая, то вновь вспыхивающая, эта удовлетворенность, смешанная с болью, эта неуверенность, нерешительность продолжаются обыкновенно недолго.

Скоро связь меж мыслями становится так слаба, общественная нить, руководящая вашими восприятиями, так тяжело уловима, что разве лишь ваши сотоварищи в состоянии осознавать вас. Но и это нет никакой способности проверить: быть может, им лишь кажется, что они соображают вас, и заблуждение это обоюдное. Все эти безумства, эти взрывы смеха, создают на зрителя, не охваченного опьянением, воспоминание реального сумасшествия либо некий одичавшей забавы маньяков, Точно так же благоразумие трезвого очевидца, правильное течение его мысли забавляют и веселят вас, как проявления особой формы безумия.

Вы поменялись ролями. Его хладнокровие толкает вас к самой резкой драматичности. Не правда ли, что положение человека, охваченного сумасшедшей веселостью, непонятной для того, кто не находится в таком же состоянии, глубоко комично? Сумасшедший начинает глядеть с жалостью на разумного, и с этого момента мысль собственного превосходства возникает на горизонте его интеллекта. Мысль эта будет развиваться, расширяться и взорвется, как метеорит.

Я был очевидцем схожей сцены, в которой действующие лица зашли достаточно далеко; но смешная сторона ее была понята лишь тем, кто был знаком, хотя бы по наблюдениям над иными, с действием гашиша и с той большой различием душевного спектра, которую он делает меж 2-мя людьми, приблизительно равными в обычном состоянии. Узнаваемый музыкант, совсем незнакомый со качествами гашиша, попадает в общество, где несколько человек уже приняли наркотик.

Ему стараются разъяснить расчудесное действие этого вещества. В ответ на эти удивительные рассказы он томно и любезно улыбается, как человек, желающий незначительно порисоваться. Но чувства их обострены действием яда; они насквозь лицезреют его внутреннюю усмешку и отвечают ему оскорбительным хохотом. Эти взрывы радости, эта игра слов, эти искаженные лица, вся эта больная атмосфера раздражают его, принуждают его заявить им, что все это — достаточно нехорошие шуточки, возможно, утомительные для самих шутников.

Точно сияние молнии, все лица озаряет взрыв смеха. Веселье удвоилось. Не зная, имеет ли он дело с реальными чокнутыми либо с симулирующими сумасшествие, наш герой считает, что благоразумнее всего удалиться; но кто-то запирает дверь и прячет ключ. Иной, опустившись перед ним на колени, просит у него прощения от имени всего общества и дерзко, хотя и со слезами на очах, заявляет ему, что все они, глубоко скорбя о его духовной ограниченности, тем не наименее относятся к нему с искренней симпатией.

Он покоряется и остается; он уступает даже напористым просьбам — усладить их собственной игрой, Но звуки скрипки, разливаясь по зале, точно разносят новейшую заразу и обхватывают слово недостаточно сильно 1-го за иным нездоровых. Раздаются хриплые вздохи, громкие рыдания, слезы текут ручьями. Изумленный скрипач останавливается и, подойдя к тому, чей восторг был более шумен, спрашивает, что с ним и чем можно посодействовать ему?

Один из присутствующих, отлично знакомый с этими явлениями, дает лимонад и фрукты. Но нездоровой, охваченный экстазом, глядит на обоих с невыразимым презрением. Вылечивать человека, который болен от излишка жизни, от непомерного счастья! Как видно из этого эпизода, какое-то необычное благодушие окрашивает собою все остальные чувства, вызываемые гашишем, — благодушие мягкое, ленивое, немое, обусловленное расслаблением всей нервной системы.

В подкрепление этого наблюдения я приведу рассказ моего знакомого, испытавшего это состояние опьянения. Рассказчик сохранил необычно отчетливое воспоминание о всех собственных чувствах, и мне стало совсем ясно, к какому нелепому и практически безвыходному положению привело его это несоответствие меж своим настроением и окружающей средой. Не помню в точности, был это 1-ый либо 2-ой опыт этого человека в употреблении гашиша. Принял ли он очень огромную дозу, либо наркотик, без всякой видимой предпосылки что случается достаточно нередко , произвел очень мощное действие?

Он говорил мне, что на фоне его блаженства, высшей радости от чувства полноты жизни и сознания собственной гениальности, возникло вдруг ужасное предчувствие. Ослепленный сначала силой и красотой собственных переживаний, он потом ужаснулся — во что перевоплотится его интеллект и что станет с его телом, ежели это состояние, которое он считал сверхъестественным, будет развиваться и нескончаемо усиливаться?

Благодаря возможности наращивать все до страшенных размеров, присущей духовному зрению человека, отравленного гашишем, этот ужас вызвал неописуемые терзания. Чуть прошла эта мука, которая, казалось мне, продолжалась нескончаемо долго, хотя это длилось всего несколько минут, и я вознадеялся, в конце концов, погрузиться в блаженный покой, настолько ценимый сынами Востока, как на меня вдруг обрушилось новое несчастье.

Новое беспокойство, самое мелочное и ребяческое, в один момент овладело мною. Я вспомнил вдруг, что приглашен на обед, где будет много приличных людей. И я увидел себя — посреди толпы корректных и благовоспитанных людей, отлично обладающих собой, — принужденного, при свете бессчетных ламп, скрывать свое состояние. Я был уверен, что это получится мне, но вкупе с тем пал духом при мысли о том страшном напряжении воли, которое будет нужно для этого.

Не знаю, какая случайность вызвала вдруг в моей памяти слова Евангелия: «Горе приносящему соблазн! И вот мое несчастье да, это было истинное несчастье приняло превосходные размеры. Невзирая на слабость, я отважился обратиться к аптекарю: я не знал противоядий, а мне хотелось показаться в обществе, куда призывал меня долг, свежайшим и здоровым.

Но на пороге магазина меня осенила внезапная мысль, которая приостановила меня и принудила задуматься. Я увидел в витрине магазина свое отражение, и вид мой поразил меня. Эта бледнота, эти сжатые губки, эти обширно раскрытые глаза! Но мое необъяснимое размещение к этому аптекарю подавляло все другие чувства. Я представлял для себя этого человека таковым же болезненно чувствительным, каким был сам в тот роковой момент, и воображая, что его слух и его душа должны содрогаться от мельчайшего шума, решил войти к нему на цыпочках.

И я старался сдерживать звуки моего голоса, заглушать шум моих шагов. Вы понимаете глас людей, отравленных гашишем? Праздничный, маленький, гортанный, напоминающий глас закоренелых опиоманов. Итог вышел совсем противоположный тому, которого я ждал. Желая успокоить аптекаря, я напугал его. Он ничего не знал о таковой заболевания, никогда не слышал о ней.

Он смотрел на меня с любопытством и недоверием. Не воспринимал ли он меня за чокнутого, за злодея либо попрошайку? Возможно, ни за того, ни за другого; но все эти нелепые мысли промелькнули в моем мозгу. Я должен был тщательно разъяснить ему с каким усилием!

В конце концов — поймите, сколько унижения было для меня в его словах — он просто попросил меня удалиться. Такая была заслуга за мое размещение и мое преувеличенное благодушие. Я отправился на вечер: я никого не шокировал там. Никто не додумался о сверхчеловеческих усилиях, которые я употреблял, чтоб прогуляться на всех. Но я никогда не забуду терзаний ультрапоэтического опьянения, связанного необходимостью соблюдать приличия и отравленного сознанием долга!

Хотя я вообщем склонен сочувствовать страданиям, сделанным воображением, я не мог удержаться от хохота, слушая этот рассказ. Создатель его не исправился. Он продолжал находить в проклятом наркотике того возбуждения, которое необходимо отыскивать в самом для себя, но так как это человек усмотрительный и благоразумный, человек из общества, то он стал уменьшать дозы яда, но в то же время почаще прибегать к нему. Со временем он увидит пагубные последствия таковой системы.

Возвращаюсь к поочередному описанию опьянения гашишем. Опосля первого периода, выражающегося в ребяческой веселости, наступает кратковременное успокоение. Но скоро наступают новейшие явления — чувство холода в конечностях в неких вариантах достаточно существенное и ужасная слабость во всех членах: руки ваши совсем расслаблены, а в голове и во всем вашем существе вы ощущаете какое-то онемение и тягостное оцепенение.

Глаза ваши расширяются, они как будто растягиваются во всех направлениях силой неудержимого экстаза. Лицо ваше покрывается ужасной бледностью. Губки пересыхают и как бы втягиваются ртом — тем движением, которое охарактеризовывает честолюбивого человека, охваченного превосходными планами, погруженного в великие мысли. Гортань как бы сжимается. Нёбо пересохло от жажды, которую было бы нескончаемо приятно утолить, ежели бы сладость лени не казалась еще приятнее и не противилась бы малейшему движению тела.

Хриплые и глубочайшие вздохи вырываются из вашей груди, как будто ваше прежнее тело не может вынести желаний и порывов вашей новейшей души. Время от времени вы вздрагиваете непроизвольно, как опосля утомительного дня либо во время бурной ночи, перед пришествием глубочайшего сна. До этого чем перейти к предстоящему, я остановлюсь на случае, который относится к упомянутому выше чувству холода в конечностях и может служить подтверждением того, как разнообразны даже чисто физические явления при действии яда в зависимости от особенности отравленного.

В данном случае мы имеем дело с литератором, и почти все моменты его рассказа отмечены печатью писательского характера. Приступ болезненной веселости продолжался недолго, и мною овладело состояние истомы и недоумения, которое практически граничило с блаженством. Я надеялся на размеренный вечер, вольный от всяких хлопот. К несчастью, происшествия сложились так, что мне пришлось в этот вечер сопровождать в театр 1-го из моих знакомых.

Я мужественно подчинился необходимости, затаив свое бескрайнее желание отдаться лени и неподвижности. Не найдя ни 1-го вольного фиакра в моем квартале, я должен был совершить длиннейший путь пешком, подвергая слух собственный противному шуму экипажей, глуповатым дискуссиям прохожих, целому океану непристойности.

В кончиках пальцев я испытывал уже чувство холода; холод этот все усиливался и, в конце концов, стал так резок, как как будто руки мои были опущены в ведро ледяной воды. Но я не испытывал никакого страдания; напротив, это острое чувство холода доставляло мне какое-то странноватое удовольствие. Но чувство холода все усиливалось; раза два либо три я спрашивал собственного спутника, вправду ли так холодно, как мне кажется; мне отвечали, что, напротив, погода чрезвычайно теплая.

Очутившись, в конце концов, в зале, запертый в предназначенной мне ложе, имея в собственном распоряжении три либо четыре часа отдыха, я ощутил себя в обетованной земле. Чувства, которые я сдерживал во время ходьбы напряжением моей ослабевшей воли, сейчас сходу прорвались, и я свободно отдался немому восторгу. Холод все увеличивался, а меж тем я лицезрел людей в легких костюмчиках, с усталым видом отиравших вспотевшие лица.

Меня осенила веселая мысль, что я человек исключительный, который один пользуется правом мерзнуть в летнюю пору в театральной зале. Холод, все увеличиваясь, становился угрожающим, но любопытство — до какого предела он может дойти — было во мне посильнее остальных эмоций. В конце концов, он охватил меня всего: мне казалось, что даже мои мысли застыли: я перевоплотился в мыслящую льдину, в скульптуру, высеченную из глыбы льда; и эта одичавшая галлюцинация вызывала во мне гордость, возбуждала духовное блаженство, которое я не в состоянии передать.

Моя сумасшедшая удовлетворенность усиливалась еще благодаря убежденности, что никто из присутствующих не знает ничего ни о моей природе, ни о моем превосходстве над ними. И какое счастье я испытывал при мысли, что товарищ мой даже не подозревает, во власти каких одичавших чувств я нахожусь! Скрытность моя была полностью вознаграждена, и полное сладострастья удовольствие, которое я пережил, осталось моей безраздельной тайной. Должен еще увидеть, что, когда я вошел в ложу, мрак поразил мои глаза, и это чувство казалось мне чрезвычайно близким к тому чувству холода, которое я испытывал.

Быть может, оба эти чувства поддерживали друг друга. Вы должны знать, что гашиш чудесно обостряет световые эффекты: колоритное сияние, каскады расплавленного золота; веселит всякий свет — и тот, который льется широким потоком, и тот, который подобно рассыпавшимся блесткам цепляется за острия и верхушки: и канделябры салонов, и восковые свечки процессии в честь Богоматери, и розовый закат солнца.

Возможно, эта несчастная люстра в театре давала свет, недостающий для данной ненасытной жажды блеска; мне показалось, что я вхожу в королевство мрака, который равномерно сгущался, в то время, как я грезил о нескончаемой зиме и о полярных ночах. Что касается сцены на сцене данной для нас давалась комедия , которая одна была освещена, то она казалась мне поразительно малеханькой и чрезвычайно дальной, — как бы в глубине перевернутого стереоскопа.

Я не буду утверждать, что я слушал актеров — вы осознаете, что это было невозможно; время от времени мысль моя подхватывала обрывки фразы, и, подобно качественной танцовщице, воспользовалась ею, как упругой доской, отталкиваясь от нее и бросаясь в область грез. Можно было бы представить, что драма, воспринятая при таковых критериях, теряет всякий смысл и всякую логическую связь; спешу разуверить вас: я находил чрезвычайно узкий смысл в драме, сделанной моим рассеянным воображением.

Ничто в ней не смущало меня; я походил на того поэта, который, присутствуя в 1-ый раз на представлении «Эсфири», находил полностью естественным, что Аман разъясняется королеве в любви. Вы, естественно, догадываетесь, что дело шло о той сцене, когда Аман кидается к ногам Эсфири, умоляя ее простить ему его преступления.

Ежели бы все драмы слушались таковым образом, они существенно выиграли бы от этого, даже драмы Расина. Актеры казались мне совершенно крошечными и обведенными резкими и отчетливыми контурами, подобно фигурам Мессоньера.

Я не лишь ясно различал самые маленькие детали их костюмов, картинки материй, швы, пуговицы и т д. И все эти лилипуты были закутаны каким-то прохладным, магическим сиянием, схожим тому, которое дает чрезвычайно ясное стекло масляной картине. Когда я вышел, в конце концов, из этого вместилища ледяного мрака, когда внутренняя фантасмагория рассеялась и я пришел в себя, я испытывал такое ужасное утомление, какого никогда не вызывала во мне даже самая напряженная работа, вызванная необходимостью».

Вправду, конкретно в этом периоде опьянения находится необычная утонченность, умопомрачительная острота всех эмоций. Чутье, зрение, слух, осязание принимают однообразное роль в этом подъеме. Глаза видят нескончаемое. Ухо различает практически неуловимые звуки посреди самого неописуемого шума. И тут-то начинают возникать галлюцинации. Все окружающие предметы — медлительно и поочередно — принимают типичный вид, равномерно теряют прежние формы и принимают новейшие. Позже начинаются различные иллюзии, ложные восприятия, трансформации идей.

Звуки облекаются в краски, в красках слышится музыка. Мне могут увидеть, что здесь нет ничего сверхъестественного, что всякая поэтическая натура — в здоровом и обычном состоянии — склонна к таковым аналогиям. Но ведь я предупредил читателя, что в состоянии, сопровождающем опьянение гашишем, нет никаких сверхъестественных явлений; вся сущность в том, что эти аналогии получают необычную яркость: они попадают в нас, овладевают нами, порабощают мозг своим деспотическим нравом.

Музыкальные нотки стают числами, и ежели вы одарены некими математическими возможностями, то мелодия и гармония, сохраняя собственный страстный, чувственный нрав, преобразуется в сложную математическую операцию, в которой числа вытекают из чисел, и за развитием и превращениями которой вы смотрите с умопомрачительной легкостью, равной беглости самого исполнителя.

Случается время от времени, что личность исчезает, и объективность — как в пантеистической поэзии — воспринимается вами так ненормально, что созерцание окружающих предметов принуждает вас запамятовать о собственном своем существовании, и вы сливаетесь с ними. Ваш глаз останавливается на стройном дереве, раскачивающемся от ветра: через несколько секунд то, что вызвало бы лишь сопоставление в мозгу поэта, становится для вас реальностью. Вы переносите на дерево ваши страсти, ваши желания либо вашу тоску; его стоны и раскачивания стают вашими, и скоро вы превращаетесь в это дерево.

Точно так же птица, летящая в небесной лазури, в 1-ый момент является как бы олицетворением вашего желания парить над всем человеческим; но еще момент — и вы перевоплотился в эту птицу… Вот вы сидите и курите. Ваше внимание тормознуло на синых облаках, поднимающихся из вашей трубки. Представление о испарении — медленном, постепенном, нескончаемом — овладевает вашим мозгом, и вы свяжете его с вашими своими мыслями, с вашей мыслящей материей.

И вот, в силу некий странной перестановки, какого-то перемещения либо интеллектуального qui pro quo вы вдруг почувствуете, что вы испаряетесь, и вы припишете вашей трубке в которой вы ощущаете себя сжатым и сдавленным, как табак поразительную способность курить вас. К счастью, эта особая способность воображения продолжается не долее минуты: проблеск ясного сознания отдал для вас возможность, при огромном напряжении воли, посмотреть на часы.

Но вот новейший порыв мыслей уносит вас: он закружит вас еще на минутку в собственном безумном вихре, и эта новенькая минутка будет для вас новейшей вечностью. Ибо соотношение меж временем и личностью совсем нарушено, благодаря количеству и интенсивности чувств и мыслей. Можно огласить, что в течение 1-го часа переживается несколько человечьих жизней. Не уподобляетесь ли вы фантастическому роману — не написанному, а осуществленному в действительности?

Нет прежнего равновесия меж органами эмоций и переживаемыми наслаждениями; и это крайнее событие служит более значимым подтверждением вреда этих небезопасных тестов, при которых исчезает свобода личности. Когда я говорю о галлюцинациях, не следует осознавать это слово в его обыкновенном значении. Чрезвычайно значительно отличие незапятанной галлюцинации, которую приходится так нередко следить докторам, от той галлюцинации — точнее, обмана эмоций — которая наблюдается под действием гашиша. В первом случае галлюцинация возникает нежданно и фатально и различается законченностью; притом, она не имеет предпосылки в окружающих предметах, никакой связи с ними.

Нездоровой лицезреет образы, слышит звуки там, где их нет. Во втором случае галлюцинация развивается равномерно, вызывается практически произвольно и добивается законченности лишь работой воображения. Притом, она постоянно мотивированна. Музыкальный звук будет говорить, произносить чрезвычайно отчетливые вещи, но сам звук все-же существует в реальности. Опьяненный глаз человека, принявшего гашиш, увидит странноватые вещи; но до этого чем они сделались странными и страшенными, он лицезрел эти вещи простыми и естественными.

Сила и кажущаяся действительность галлюцинации при опьянении гашишем нисколечко не противоречит этому основному различию. Крайняя возникает на почве окружающей среды и данного времени, 1-ая же независима от их. Для наиболее полного представления о данной нам кипучей работе воображения, этом созревании галлюцинации, этом неустанном поэтическом творчестве, на которое обречен мозг, отравленный гашишем, я расскажу еще один вариант.

Здесь мы имеем дело не с праздным юношей и не с литератором: это рассказ дамы, дамы немолодой, любознательной и просто возбудимой; уступив желанию познакомиться с действием яда, она обрисовывает иной даме одно из основных собственных видений. Я передаю ее рассказ дословно:. Духовное возбуждение очень сильно, вялость, последующая за ним, очень велика; и, говоря откровенно, я нахожу в этом ребячестве много преступного. Но я уступила любопытству; и притом, это было безумие, совершенное сообща, в доме старенькых друзей, посреди которых я не боялась чуть-чуть унизиться в собственном достоинстве.

До этого всего, вы должны знать, что этот проклятый гашиш — очень коварное вещество; время от времени для вас кажется, что вы уже освободились от деяния яда, но это самообман. Периоды успокоения чередуются с приступами возбуждения. И вот, около 10 часов вечера я находилась в одном из таковых периодов просветления; мне казалось, что я освободилась от этого излишка жизни, который доставил мне, правда, много удовольствий, но который внушал мне какое-то беспокойство и ужас.

Я с наслаждением села ужинать, чувствуя себя изнуренной, как опосля долгого путешествия; до этого я из осторожности воздерживалась от еды. Но еще до окончания ужина безумие опять овладело мною, как кошка мышью, и наркотик опять стал играться моим несчастным мозгом. Хотя дом мой находился неподалеку от замка моих друзей, и их коляска была к моим услугам, я ощущала такую властную потребность отдаться грезам, отдаться этому неудержимому безумию, что с радостью приняла их предложение переночевать у их.

Вы понимаете этот замок; вы понимаете, что в нем отремонтированы и поновой отделаны в современном стиле те помещения, в которых живут владельцы: но необитаемая половина замка осталась совсем нетронутой, со всей собственной ветхой обстановкой в древнем стиле. Мне предложили приготовить для меня спальню в данной нам части замка, и выбор мой тормознул на одной малеханькой комнатке вроде будуара, мало поблекшего и старенького, но тем не наименее прелестного.

Я попробую, как может быть, обрисовать для вас эту комнату — для того, чтоб вы могли осознать те странноватые видения, которые овладели там мною и не покидали меня всю ночь, пролетевшую для меня незаметно. Будуар этот небольшой и чрезвычайно узенький. Потолок, начиная от карниза, закругляется в виде свода; стенки покрыты длинноватыми, узенькими зеркалами, а меж ними — панно с пейзажами, написанными в небрежном стиле декораций.

На высоте карниза, на всех 4 стенках, изображены разные аллегорические фигуры — одни в размеренных позах, остальные бегущими либо летящими. Над ними калоритные птицы и цветочки. Сзади фигур изображена сетка, поднимающаяся и округляющаяся по своду потолка. Сам потолок позолочен. Все промежутки меж багетами и фигурами покрыты золотом, а в центре потолка золото прорезывается лишь переплетом мнимой сетки.

Как видите, это походит на чрезвычайно богатую клеточку, красивую клеточку для какой-либо птицы. Прибавлю еще, что ночь была расчудесная, прозрачная и ясная, а луна светила так ярко, что, потушив свечу, я чрезвычайно ясно лицезрела всю эту декорацию, и лицезрела не при свете моего воображения, как вы могли бы пошевелить мозгами, а конкретно при свете данной дивной ночи, и лунный свет скользил по данной для нас ласковой ткани из золота, зеркал и пестрых красок.

До этого всего я была чрезвычайно удивлена, увидев вокруг себя большие пространства: то были незапятнанные, прозрачные реки и зеленоватые ландшафты, отражающиеся в размеренной воде. Вы догадываетесь, естественно, что это была игра картин, отраженных зеркалами. Когда я подняла глаза, я увидела заходящее солнце: оно напоминало остывающий расплавленный сплав. Это было золото потолка; но сетка вызывала во мне представление о том, как будто я нахожусь в клеточке либо в доме, открытом со всех сторон, с видом на нескончаемые равнины, от которых меня отделяют только прозрачные сетчатые стенки моей великолепной тюрьмы.

Сначала я рассмеялась над данной нам иллюзией, но чем больше я всматривалась, тем больше усиливались чары, тем больше естественности, ясности и навязчивой действительности приобретало видение. Сейчас мысль заключения возобладала в моем мозгу, хотя это пока не мешало тем различным наслаждениям, которые доставляло мне все, что было вокруг меня и нужно мною. Равномерно мне стало казаться, что я заключена навечно, быть может, на миллионы лет, в эту шикарную клеточку, среди этих магических ландшафтов, данной нам божественной панорамы.

Я задумывалась о Спящей красавице, о искуплении и будущем освобождении. Над моей головой летали калоритные тропические птицы, и так как с большой дороги доносился звон колокольчиков, то эти два воспоминания сливались в одно, и мне казалось, что эти птицы поют металлическими голосами.

Разумеется, они беседовали обо мне и воспевали мое заточение. Кривляющиеся мортышки, насмешливые сатиры, казалось, потешались над распростертой пленницей, обреченной на неподвижность. Но все мифологические божества смотрели на меня с чарующими ухмылками, как бы умоляя меня терпеливо нести свою судьбу; и все глаза были устремлены на меня, как бы ища моего взора.

И я решила, что ежели я обречена нести это наказание за какие-нибудь старенькые заблуждения, за какие-нибудь мне самой неизвестные грехи, то все-же я могу надеяться на высшее милосердие, которое осудило меня на неподвижность, но за это обещает мне нескончаемо наиболее ценные удовольствия, чем те ребяческие наслаждения, которые заполняют наши молодые годы. Вы видите, что грезы мои не лишены были нравственных раздумий, но я обязана признать, что удовольствие, которое доставляли мне эти красивые образы и блестящие драмы, повсевременно прерывало все остальные мысли.

Это состояние продолжалось долго, чрезвычайно долго… Продолжалось ли оно до самого утра? На это я не могу ответить. Я увидела утреннее солнце прямо против себя, и чрезвычайно опешила этому; но, невзирая на все усилия моей памяти, мне не удалось установить, спала ли я либо провела дивную бессонную ночь.

Лишь что была глубочайшая ночь, а сейчас — день! А меж тем я прожила долгую, о, чрезвычайно долгую жизнь!.. Представление о времени либо, точнее, чувство времени отсутствовало, я измеряла эту ночь лишь количеством пронесшихся в моем мозгу мыслей. Но, хотя с данной точки зрения она представлялась мне нескончаемо долгой, все-же мне казалось, что она продолжалась всего несколько секунд либо, быть может, даже совсем не отняла ни мгновения у Вечности….

Я не рассказываю для вас о моей усталости… она была непомерна. Молвят, что экстаз поэтов и творцов припоминает то состояние, которое я испытала; мне, но, постоянно казалось, что тот, кто призван тревожить сердца людей, должен быть одарен невозмутимо-спокойным темпераментом; но ежели вдохновенный экстаз поэтов вправду походит на те удовольствия, которые доставила мне чайная ложка наркотика, то думаю, что бедные поэты расплачиваются очень дорогою ценою за наслаждения публики.

И какое чувство благополучия, облегчения овладело мною, когда я снова ощутила себя дома, т е. Вот рассказ непременно разумной дамы, и мы воспользуемся им, извлекая некие полезные указания, которые дополнят это короткое описание главных чувств, вызываемых гашишем.

Она упомянула о ужине, как о удовольствии, которое явилось чрезвычайно кстати, когда временное прояснение казавшееся ей окончательным позволило ей возвратиться к реальности. Я говорил уже, что в опьянении гашишем бывают периоды прояснения и обманчивого затишья; чрезвычайно нередко гашиш вызывает чувство ожесточенного голода и практически постоянно — необычную жажду. Но обед либо ужин не приводят к успокоению, а напротив, вызывают новейший приступ возбуждения — то необычное состояние, которое обрисовывает рассказчица, сопровождающееся целым рядом магических видений, слегка окрашенных страхом, перед которыми она выказала такую очаровательную покорность.

Замечу еще, что на ублажение этого тиранического чувства голода и жажды, о которых мы упомянули, приходится затрачивать порядочные усилия, ибо отравленный гашишем ощущает себя так выше материальных вопросцев либо, точнее, так порабощен опьянением, что ему необходимо много времени собираться с силами для того, чтоб взять в руки бутылку либо вилку. Крайний приступ, вызванный действием пищеварения, проявляется в чрезвычайно бурной форме, с ним нереально уже бороться; к счастью, эта фаза опьянения непродолжительна: она сменяется иной фазой, которая в приведенном мною случае сопровождалась расчудесными видениями, возбуждавшими некий ужас и вкупе с тем глубочайшее умиротворение.

Это новое состояние обозначается на Востоке словом кейф. В нем нет уже бурных и головокружительных порывов; это блаженство покоя и неподвижности, необычно величественная покорность. Вы издавна утратили власть над собой, но это не печалит вас. Страдание и представление о времени пропали, и ежели порою они все-же всплывают, то совсем модифицированные, соответствуя господствующему чувству, и настолько же дальние от собственной обыкновенной формы, как поэтическая грусть — от реального мучения.

Но отметим, до этого всего, что в рассказе данной для нас дамы мы имеем дело с псевдогаллюцинацией — галлюцинацией, обусловленной окружающей средой; мысль является лишь зеркалом, в котором окружающее отражается в утрированной форме. Потом наступает явление, которое я именовал бы моральной галлюцинацией: субъект задумывается, что он подвергается искуплению; благодаря женскому темпераменту, не склонному к анализу, рассказчица не направила внимания на оптимистический нрав приведенной выше галлюцинации.

Благосклонный взор богов Олимпа опоэтизирован действием гашиша. Я не скажу, что рассказчица миновала обыденный момент угрызений совести, но мысли ее, в один момент охваченные грустью и сожалением, быстро окрасились надеждой.

У нас еще будет возможность подтвердить это наблюдение. Она говорит о вялости последующего дня; вправду, вялость эта чрезвычайно велика: но она ощущается не сходу, и когда вы замечаете ее, вы недоумеваете. До этого всего, когда вы совсем удостоверились, что новейший день поднялся над горизонтом вашей жизни, вы испытываете чувство необычного благополучия. Но как лишь вы встали на ноги, вы чувствуете, что последствия опьянения еще держат вас в собственной власти, опутывают вас, как цепи недавнего рабства.

Ваши слабенькие ноги чуть держат вас, и вы ежеминутно боитесь разбиться, как хрупкий предмет. Ужасная слабость некие говорят, что она не лишена красоты томит ваш дух и окутывает туманом ваши возможности. И вот вы еще на несколько часов лишены способности работать, действовать, проявлять свою волю.

Это наказание за ту беззаботную расточительность, с которой вы расходовали вашу нервную энергию. Вы развеяли на все четыре стороны вашу особенность — и сколько усилий должны вы употребить сейчас, чтоб вновь собрать и сосредоточить ее! Пора, но, бросить это жонглерство, эти видения, сделанные ребяческим воображением. Не предстоит ли нам говорить о наиболее важном: о изменении человечьих эмоций, — словом, о нравственном действии гашиша?

До сих пор я набросал только общую картину опьянения; я ограничился указанием главных особенностей его, основным образом, физических. Но что, как я полагаю, еще существеннее для сурового человека — так это ознакомление с действием яда на духовную сторону человека, т е. Человек, который в течение долгого времени предавался опиуму либо гашишу, а потом, ослабленный привычкою к их употреблению, отыскал в для себя довольно энергии, чтоб освободиться от их, кажется мне схожим на узника, убежавшего из тюрьмы, Он внушает мне еще наиболее уважения, чем другой благоразумный человек, не изведавший паденья, старательно избегавший всяких соблазнов.

Британцы нередко именуют опиоманов именами, которые покажутся очень сильными лишь невинным, незнакомым с страхами этого падения: enchained, fettered, enslaved! В самом деле, это истинные цепи, рядом с которыми все остальные — цепи долга, цепи незаконной любви — кажутся не наиболее как воздушною тканью, нитями паутины!

Страшный брак человека с самим собой! И сколько остальных восхитительных описаний сумрачных и завлекательных чудес опиума находим мы у Эдгара По, этого несравненного поэта, этого неопровергнутого философа, на которого приходится ссылаться всякий раз, когда затрагивается вопросец о загадочных болезнях духа. Любовник прелестной Береники, Эгей-метафизик, говорит о изменении собственных умственных возможностей, благодаря которому самые обыкновенные явления получают для него неестественное, страшное значенье:.

А нервный Август Бедло, принимающий каждый день перед прогулкой дозу опиума, признается, что основная привлекательность этого каждодневного опьянения состоит в том, что всем, даже самым обыденным вещам, оно придает особенный интерес:. В дрожащем листе, в цвете былинки, в блеске капельки росы, в стоне ветра, в неопределенном запахе леса — во всем раскрывался мир откровений, и мысли неслись беспорядочным, рапсодическим, шикарным потоком».

Так выражается устами персонажей правитель ужасов, владыка загадок. Эти две свойства опиума полностью применимы и к гашишу; как в том, так и в другом случае дух, вольный до опьянения, становится рабом; но слово «рапсодический», так отлично определяющее ход мыслей, подсказанных и внушенных наружным миром и случайною игрою наружных событий, еще с большей и наиболее страшной правдивостью применимо к действию гашиша.

Здесь человечий разум является какою-то щепкою, уносимой стремительным потоком, и ход мыслей тут несоизмеримо наиболее стремителен и рапсодичен. Из этого, я полагаю, довольно разумеется следует, что конкретное действие гашиша еще посильнее, чем действие опиума, что он в еще большей степени нарушает нормальную жизнь, словом, еще вредоноснее опиума.

Я не знаю, вызовет ли десятилетнее отравление гашишем настолько же глубочайшие разрушения, как десятилетнее употребление опиума: я утверждаю лишь, что действие гашиша, по отношению к данному моменту и к последующему за ним, является еще наиболее ужасным; опиум — это тихий обольститель, гашиш — это необузданный бес. Я желаю в данной нам части повествования найти и проанализировать нравственное опустошение, причиняемое данной нам небезопасной и соблазнительной гимнастикой, — опустошение настолько великое, опасность настолько глубокую, что люди, которые выходят из борьбы, отделавшись только незначимыми повреждениями, кажутся мне храбрецами, ускользнувшими из пещеры многозначного Протея, Орфеями, победившими преисподнюю.

И пусть мой метод выражения принимают, ежели угодно, за преувеличенную метафору, но я должен признаться, что возбуждающие ядовитые вещества кажутся мне не лишь одним из самых ужасных и действующих средств, которыми располагает Дух Тьмы для завлечения и покорения злополучного населения земли, но и одним из самых умопомрачительных его воплощений. На этот раз, чтоб уменьшить труд и придать огромную ясность моему анализу, я не стану приводить отдельных рассказов, а соединю всю массу наблюдений в одном вымышленном лице.

Итак, я должен представить для себя какую-нибудь людскую душу, по собственному выбору. Де Квинси в собственных «Признаниях» справедливо утверждает, что опиум не усыпляет, а возбуждает человека, но возбуждает в направлении его естественных склонностей, и поэтому, чтоб судить о чудесах, совершаемых сиим ядом, было бы нелепо учить его действие на торговце скотом, ибо этому крайнему грезились бы лишь волы и пастбища.

Итак, я не буду обрисовывать грубые фантазии какого-либо коннозаводчика, кому это может доставить удовольствие? Чтоб идеализировать предмет моего анализа, я должен собрать на нем все лучи, поляризировать их; и тем заколдованным кругом, в котором я соберу их, будет, как я уже произнес, избранная — с моей точки зрения — душа, нечто схожее тому, что XVIII век назвал «чувствительным человеком», романтичная школа называла «непонятным человеком», а сегоднящая буржуазная публика клеймит наименованием «оригинал».

Наполовину нервный, наполовину желчный характер — вот что служит в особенности подходящей почвой для ярчайших проявлений такового опьянения; прибавим к этому развитой разум, воспитанный на исследовании форм и красок, неясное сердечко, истомленное горем, но не утратившее способность молодеть; представим для себя, не считая того, ежели угодно, ряд ошибок, совершенных в прошедшем, и все, что соединено с сиим для просто возбудимой натуры: ежели не прямые угрызения совести, то, во всяком случае, скорбь, скорбь о низменно прожитом, плохо растраченном времени.

Склонность к метафизике, знакомство с философскими гипотезами относительно людского предназначения — тоже, естественно, не будут бесполезными дополнениями, точно так же, как и любовь к добродетели отвлеченной добродетели, стоического либо магического нрава, о которой говорится во всех книжках, составляющих еду современных деток, как о высокой вершине, достижимой для возвышенной души. Ежели мы присоединим ко всему этому огромную утонченность чувств, которую я опустил, как сверхдолжное условие, то, кажется, мы получим в итоге соединение всех главных черт, свойственных современному чувствительному человеку, всех частей того, что можно было бы именовать обыкновенной формой оригинальности.

Поглядим сейчас, во что перевоплотится таковая особенность, вздутая до лишних пределов действием гашиша. Проследим за сиим действием людского воображения вплоть до его крайней, более шикарной обители — до уверования личности в свою свою божественность. Ежели вы принадлежите к числу таковых душ, ваша прирожденная любовь к формам и краскам отыщет большущее ублажение в первых же стадиях вашего опьянения.

Краски приобретут необычайную яркость и устремятся в ваш мозг с победоносной силой. Тусклая, посредственная либо даже нехорошая живопись плафонов облечется жизненной праздничностью: самые грубые обои, покрывающие стенки каких-нибудь постоялых дворов, преобразуются в великолепные диорамы.

Нимфы с ослепительными телами глядят на вас своими большими очами, наиболее глубокими и прозрачными, чем небо и вода; герои древности в греческих воинских одеяниях обмениваются с вами взорами, полными глубочайших признаний. Изгибы линий молвят с вами необычайно понятным языком, открывают перед вами волнения и желания душ. В это же время развивается и то таинственное и зыбкое настроение духа, когда за самым естественным, обыденным разверзается вся глубина жизни, во всей ее цельности и во всем обилии ее заморочек, когда 1-ый попавшийся предмет становится красноречивым эмблемой, Фурье и Сведенборг — один со своими аналогиями, иной со своими откровеньями — воплотились в растительный и животный мир, открывающий истину — не голосом, а своими формами и красками.

Смысл аллегорий разрастается в вас до необычных пределов: заметим, кстати, что аллегория — это в высочайшей степени одухотворенный вид искусства, который бездарные живописцы обучили нас презирать, но который является одним из самых первобытных и естественных проявлений поэзии, — приобретает для разума, озаренного опьянением, всю свою прежнюю, законную значительность. Гашиш заливает всю жизнь каким-то волшебным лаком; он окрашивает ее в праздничные цвета, освещает все ее глубины.

Необычные пейзажи, убегающие горизонты, панорамы городов, белеющих в мертвенном свете грозы либо озаренных рдеющими огнями заката, — глубины места, как знак бесконечности времени, — пляска, жест либо декламация актеров, ежели вы очутились в театре, — 1-ая попавшаяся фраза, ежели взор ваш свалился на страничку книжки, — словом, все, все существа и все имеющееся встает перед вами в каком-то новеньком сиянии, которого вы никогда не замечали до этих пор.

Даже грамматика, сухая грамматика преобразуется в чародейство и чернокнижниченство. Слова оживают, облекаются плотью и кровью; существительное стает во всем собственном субстанциальном величии, прилагательное — это цветное, прозрачное облачение его, прилегающее к нему, как глазурь, и глагол — это ангел движения, сообщающий фразе жизнь.

Музыка — иной язык, излюбленный язык для ленивых либо же для глубочайших мозгов, ищущих отдохновения в разнообразии труда, — музыка говорит для вас о вас самих, ведает для вас поэму вашей жизни: она переливается в вас, и вы растворяетесь в ней. Она говорит о владеющей вами страсти, не расплывчато и неопределенно, как в один из праздных вечеров, проводимых вами в опере, но обстоятельно, положительно: каждое движение ритма отмечает определенное движение вашей души, любая нотка преобразуется в слово, и вся поэма полностью заходит в ваш мозг, как одаренный жизнью словарь.

Не необходимо мыслить, что все эти явления появляются в нашем сознании хаотически, в крикливых тонах реальности, в беспорядке, свойственном наружной жизни, Внутренний взгляд наш все преобразует, всякую вещь дополняет красотою, которой ей недостает, чтоб она могла стать вправду достойною и привлекательною. К данной же фазе, в большей степени чувственной и сладострастной, необходимо отнести желание к прозрачной, текучей либо стоячей воде, которое с таковой умопомрачительной силою развивается в пьяном мозгу неких живописцев.

Зеркала дают повод к появлению данной нам грезы, настолько похожей на духовную жажду в соединении с иссушающей гортань физической жаждой, о которой я уже говорил выше; бегущая вода, игра струй, гармонические каскады, голубая беспредельность моря — все это несется, поет либо речет, проникнутое неотразимой красотой. Вода додирается, как реальная обольстительница, и хотя я не чрезвычайно верю в припадки буйного помешательства, вызываемые гашишем, но я не стал бы утверждать, что созерцание прозрачной пучины полностью безопасно для души, влюбленной в место и хрустальные глади и что древнее сказание о Ундине не может перевоплотиться для энтузиаста в трагическую реальность.

Мне кажется, что я довольно говорил, о страшенном разрастании времени и места — 2-ух идей, тесновато связанных меж собою, — которое разум в состоянии опьянения видит без скорби и без ужаса. С каким-то меланхолическим восторгом всматривается он в глубь годов и смело устремляется взглядом в беспредельность пространств.

Было верно подмечено, что это неестественное, все подчиняющее для себя разрастание распространяется также на все чувства и на все идеи, в том числе, и на чувство симпатии: полагаю, я привел довольно убедительный пример этого; то же самое относится и к любви.

Мысль красы обязана, естественно, занимать принципиальное место в духовной личности предположенного нами склада. Гармония, изгибы линий, соразмерность движений представляются грезящему, как нечто нужное, обязательное не лишь для всех созданий творения, но и для него самого, мечтателя, одаренного в данной стадии опьянения умопомрачительной способностью осознавать бессмертный мировой ритм.

И ежели наш фанатик сам не одарен красотою, не думайте, что он будет долго мучиться от этого противного сознания, что он будет глядеть на себя, как на дисгармоническую нотку в мире гармонии и красы, сделанном его воображением. Софизмы гашиша многочисленны и непостижимы, они ориентированы в сторону оптимизма, и один из главнейших и более действующих состоит в том, что хотимое приобретает нрав осуществившегося.

То же самое чрезвычайно нередко наблюдается, естественно, и в критериях обыкновенной жизни, но как это тут ярче и тоньше! Да и как могло бы существо, одаренное таковым осознанием гармонии, существо, являющееся жрецом Красивого, — как могло бы оно допустить ошибку в своей теории?

Нравственная краса и могущество ее, изящество со всеми его обольщеньями, красноречие с его смелыми подъемами — все эти представления являются поначалу как бы коррективами режущей некрасивости, позже — утешителями и, в конце концов, утонченными льстецами воображаемого владыки. Что касается любви, то я лицезрел почти всех людей, которые с любопытством, достойным школьника, старались разузнать что-нибудь на этот счет у лиц, знакомых с употреблением гашиша. Во что может перевоплотиться любовное опьянение, настолько могущественное уже само по для себя, когда оно находится в другом опьянении, как солнце в солнце?

Таков вопросец, возникающий во множестве разумов, которые я именовал бы праздными гуляками интеллектуального мира. Чтоб ответить на подразумеваемую тут часть вопросца, которую не решаются предложить открыто, я отошлю читателя к Плинию, который, говоря кое-где о свойствах конопли, рассеивает на этот счет множество иллюзий.

Общеизвестно, вообщем, что самым обыденным результатом злоупотреблений нервными возбудительными средствами, является расслабление организма. Но так как в данном случае приходится говорить не о активных возможностях, а о чувствительности и возбудимости, то я лишь попрошу читателя направить внимание на то, что фантазия нервного человека, пьяного гашишем, доведена до колоссальных размеров, которые так же тяжело поддаются определению, как сила ветра во время бури, чувства же его утончены также до степени, не поддающейся измерению.

Можно допустить потому, что самая невинная ласка, как, к примеру, пожатие руки, приобретает значение, во 100 крат увеличенное данным состоянием души и эмоций, и вызывает — притом чрезвычайно быстро — то судорожное замирание, которое считается обычными смертными вершиною удовольствия.

Но что в душе, много занимавшейся любовью, гашиш пробуждает нежные воспоминания, которым страдание и скорбь придают еще огромную, сияющую красота, это не подлежит никакому сомнению. Настолько же непременно, что ко всем сиим движениям духа, разума примешивается значимая толика чувственности: и будет небесполезно отметить, чтоб выделить всю безнравственность потребления гашиша, что секта Исмаилитов из которой выделились Ассассины миновала в собственном обожествлении узнаваемых вещей беспристрастный Лингам фаллический знак индийского бога Шивы; культ его не связан никак с эротикой; отсюда определение «беспристрастный» , и сделала абсолютный и исключительный культ женской половины знака.

И так как жизнь каждого человека повторяет собою историю, не было бы ничего сверхъестественного в том, чтоб таковая же непристойная ложь, таковая же страшная религия выросла и в уме человека, малодушно отдавшегося действиям дьявольского зелья и с улыбкою созерцающего извращения собственных возможностей. Мы уже лицезрели, что при опьянении гашишем с особой силой проявляется чувство симпатии к людям, даже незнакомым, собственного рода филантропия, основанная быстрее на жалости, чем на любви тут уже дает знать о для себя зародыш сатанинского духа, которому предстоит развиться до необычайных размеров , но доходящая до опаски причинить кому-либо мельчайшее огорчение.

Можно для себя представить опосля этого, во что преобразуется при данных критериях чувствительность наиболее сосредоточенная, направленная на драгоценное существо, играющее либо игравшее суровую роль в нравственной жизни больного. Преклонение, обожание, молитвы и мечты о счастье несутся стремительно, с победоносной силою и фейерверочным блеском: подобно пороху и разноцветным огням, они вспыхивают и рассыпаются во мраке.

Нет такового сочетания эмоций, которое оказалось бы неосуществимым для гибкой любви порабощенного гашишем. Склонность к покровительству, отцовское чувство, горячее и самоотверженное, могут соединяться с преступною чувственностью, которую гашиш постоянно сможет извинить и оправдать. Но действие его идет далее. Представим, что совершенные некогда проступки оставили в душе следы горечи, и супруг, либо любовник, с грустью видит в собственном обычном состоянии свое омраченное тучами прошедшее; сейчас сама эта горечь преображается в наслаждение; потребность в прощении принуждает воображение искусно измышлять примирительные мотивы, и сами угрызения в данной сатанинской драме, выливающейся в один длиннющий монолог, могут действовать, как возбудитель, могущественно разжигающий интерес сердца.

Да, даже угрызения! Не был ли я прав, утверждая, что для истинно философского мозга гашиш является совершеннейшим орудием дьявола? Угрызения, составляющие своеобразную приправу к удовольствию, скоро совсем поглощаются блаженным созерцанием угрызений, собственного рода сладострастным самоанализом; и этот самоанализ совершается с таковой быстротой, что человек, это воплощение беса, как молвят последователи Сведенборга, не дает для себя отчета в том, как этот анализ непроизволен и как с каждой секундой он приближается к дьявольскому совершенству.

Человек восхищается своими угрызениями и преклоняется перед самим собою в то самое время, когда он быстро теряет остатки собственной свободы. И вот изображаемый мною человек, избранный разум достиг той ступени радости и блаженства, когда он не может не наслаждаться самим собою.

Все противоречия сглаживаются, все философские препядствия стают ясными либо, по последней мере, кажутся таковыми. Полнота его переживаний внушает ему безграничную гордость. Некий глас увы! Ты — правитель, непризнанный окружающими, живущий в одиночестве собственных мыслей; но что для тебя до этого?

Не вооружен ли ты тем высшим презрением, которое обусловливает доброту души? Меж тем, время от времени жгучее воспоминание пронизывает и отравляет это блаженство. Какое-нибудь воспоминание, идущее из наружного мира, может воскресить тягостное для созерцания прошедшее. Сколько нелепых и низких поступков заполняет это прошедшее, поступков, поистине недостойных этого царя мысли и оскверняющих его безупречное совершенство!

Но будьте убеждены, что человек, находящийся во власти гашиша, смело посмотрит в глаза сиим укоризненным призракам и даже сможет извлечь из этих ядовитых воспоминаний новейшие элементы наслаждения и гордости. Ход его рассуждений будет таков: чуть прекратится 1-ое болезненное чувство, как он начнет с любопытством анализировать этот поступок либо это чувство, воспоминание о котором нарушило его самовозвеличивание, мотивы, которые вдохновляли его тогда поступить таковым образом, происшествия, в которых он тогда находился; а ежели и эти происшествия не дадут достаточных оснований для оправдания либо, по последней мере, смягчения проступка, не задумайтесь, что он сочтет себя побежденным!

Вот его рассуждения, подобные, на мой взор, движению какого-то механизма под прозрачным стеклом: «Этот нелепый, подлый либо маленький поступок, воспоминание о котором на минутку смутило меня, находится в полном противоречии с моей настоящей, истинной натурой, и та энергия, с какою я порицаю его, то инквизиторское рвение, с каким я исследую и сужу его, обосновывают мою высшую, божественную склонность к добродетели.

Много ли найдется на свете людей, способных так осудить себя, произнести над собой настолько грозный приговор? Мы лицезреем, что, святотатственно разыгрывая таинство исповедания, являясь сразу исповедующимся и исповедником, он с легкостью отпустил для себя все грехи либо, еще ужаснее, извлек из собственного осуждения новейшую еду для собственной гордости. Сейчас, созерцая свои грезы и рвения к добродетели, он заключает, что способен быть добродетельным на деле: сила влюбленности, с какою обнимает он призрак добродетели, кажется ему достаточным, неопровержимым подтверждением того, что у него хватит активной силы, нужной для воплощения собственного идеала.

Книга о конопле как зарегистрироваться в гидре с телефона через тор браузер бесплатно

Запретные дары богов книга о конопле

Подумал удалил tor browser скачать бесплатно русская версия андроид hyrda сайт!е

Следующая статья tor browser принцип

Другие материалы по теме

  • Отбор семян конопли
  • Tor browser перестал работать hydraruzxpnew4af
  • Ссылки дп в тор браузере гирда
  • Только зарегистрированные пользователи могут комментировать.

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *